Осенью 2020 года журналисты посетили Гуляйполе на Запорожье. Они привезли репортаж, который показал, чем накануне местных выборов жила родина анархиста Нестора Махно.
Пять лет назад Гуляйполе выглядело настоящим недооцененным сокровищем. Такой концентрации человеческих историй и следов прошлого репортеры не встречали даже во многих популярных в Украине локациях.
Гуляйполе образца 2020 года — это город, где возрождали историческую память, спасали архитектурные памятки, развивали музейное дело. Хоронили патриотов, погибших в боях времен АТО и ООС. Делали «махновскую» пиццу и ждали туристов. В то время от Гуляйполя до линии фронта на Донбассе было больше чем 100 километров.
Сегодня Гуляйполе — передний край обороны, критическая точка со статусом «реальная угроза оккупации». Многие окружающие села уже оккупированы. За последние почти четыре года войны враг разрушил Гуляйполе до неузнаваемости.
До 2022 года в Гуляйполе было примерно 13 тысяч жителей. Вместе с селами, которые входили в громаду — ориентировочно 19.
«Кацапы в наступлении сейчас, — рассказывает историк из Гуляйполя Сергей Звилинский. — Они все ровняют с землей. Несколько месяцев назад в районе оставались где-то до 2 тысяч гражданских. Теперь вообще сложно сказать. Возможно, 500 наберется».
В интервью Сергей Звилинский рассказывает о попытках спасти то, что окончательно не потеряно — местные артефакты и идентичность.
Далее — прямая речь.
Всё набирало обороты
Некоторым громадам в Украине приходится искать что-то консолидирующее, какие-то цементирующие исторические и культурные практики. В этом смысле гуляйпольцам, жителям района, повезло: у нас есть эта фишка с историей махновщины.
Можно по-разному относиться к Махно, но махновский движение стало фактором, который идентифицирует всех, кто родился и живет в этом краю. Когда я приехал учиться в Запорожье, можно было услышать: «А, так это же гуляйпольцы! У них свои приколы».
Лучшее, что было в Гуляйполе до полномасштабного вторжения — сформированный общественный сектор. Возможно, не настолько сильный, как хотелось бы, но он активно развивался после децентрализации. Теперь он потерян.
Худшее — терять громаду. Здание можно отстроить, а собрать людей докупи, вернуть — почти нереально. В Гуляйполе выросла молодежь, которая начала включаться в местную жизнь. Появились люди, готовые оставаться здесь, вкладываться в Гуляйполе.
Всё набирало обороты, двигалось в правильном направлении. За неделю до полномасштабного вторжения мы красили стены в музее-усадьбе Кригера, семьи немецких колонистов. Это должен был быть публично-исторический пространство. Ремонтные работы выходили на финальную стадию. Открыть объект планировали летом 2022-го.
Вп последний раз в Гуляйполе я был летом этого года. Кацапы сегодня контролируют все дороги, и очень мало шансов, что по вас не прилетит. Разве что ехать в дождь, туман или сильный ветер, когда дроны не летают.
В городе фактически всё разрушено. Я, наверное, и не назову, что уцелело. Если прилетает КАБ, то там уже не о чем говорить. Весь исторический ареал фактически на сто процентов пострадал. Где-то есть сплошные разрушения. Музей сгорел полностью, остались одни стены.
Где-то есть прилеты в историческую застройку конца XIX — начала XX века, в доходные дома. В мельнице «Надежда» — это уникальная памятка конца XIX века — разрушения на пятьдесят процентов. Главный фасад еще остался.
В усадьбу Кригера, где мы делали ремонт, прямых попаданий не было. Но рядом множество КАБов падали, «грады» я вообще не считаю. Там стены остались и частично крыша.
Стрижень
Истории о махновском движении так или иначе рассказывали в каждой семье Гуляйпольщины. Этот фактор махновщины тоже в определенной мере формировал меня, мою привязанность к краявыдам, географии, к городу.
Старшее поколение, которое пережило «совок», выросло с пониманием, что разговоры о махновском движении могут закончиться плохо. Сначала в моей семье была просто упоминание, что прадед был пехотинцем-махновцем. Он был знаком с Нестором, жил с ним на одной улице.
Позже я нашел в архивах больше информации. Прадед был известным столяром, изготовлял мебель. Его таскали по допросам в 30-х, в 50-х годах. Слава Богу, не расстреляли.
У меня остались его инструменты, которые я эвакуировал в Запорожье, и даже некоторые мебель, как он делал еще до революции. Есть его фото, есть часы, уже советские, но тем не менее. Для меня эти вещи очень важны.
Гуляйполе сильно пострадало от репрессий 30-х годов, потому что фактически каждый второй был в махновском движении. Это, наверное, сыграло свою роль в большем неприятии советчины, чем в соседних районах, регионах. От советской власти людям здесь очень сильно досталось.
Свое время я на свое удивление узнал, что в селе Успеновка, где сейчас идут бои и которое русские фактически захватили, в середине XX века поставили памятник Шевченко. Представьте, тогда Шевченко еще не было в областном центре — в Запорожье. А в Успеновке он был — классный, огромный памятник.
Я думал, его поставили в 80-е, ну 70-е. Но нет, оказалось, что гораздо раньше. Это тоже, знаете, какой-то такой стержень — не Ленина поставить в центре села, а Шевченко.
А еще, например, на выборах 2004 года в Гуляйполе была единственная дільница на всю Запорожскую область, которая большинством проголосовала за Ющенко (смеется). И эта оранжевая дільница в центре города, наверное, тоже о чем-то говорит.
История, атмосфера Гуляйполя формировали, наверное, какой-то свой осередок в политической жизни. Обычно гражданскую активность концентрируют большие города, областные центры. Но на периферии Запорожской области Гуляйполе было одним из таких активных осередков.
О искренности
Когда я учился в университете, на третьем курсе проходил экспедиционную, этнографическую практику. Мы ездили по разным селам, громадам. Документировали, записывали воспоминания, собирали устно-исторические традиции, фольклор.
Потом начали делать то же самое и вне университета. Регулярно ездили по Гуляйпольщине и не только. С 2014 года у нас в рамках проекта «Гуляйпольские старожитности» создалось комьюнити, которое собирает все, что многим кажется ненужным хламом: посуду, какие-то элементарные вещи, одежду, все что угодно. А сейчас тем более стараемся вывозить все, что возможно.
У нас есть целая коллекция сундуков. Это объемные предметы, и люди просто их бросают в хатах (во время эвакуации). Кто-то обращается к нам, предлагает забрать.
Нам иногда дают на хранение семейные фотоархивы, если это большие альбомы, которые тяжело брать с собой, когда люди бегут от войны за границу. Мы все фото оцифровываем. Они являются очень крутым материалом для исследования истории региона.
После 24 февраля (2022 года) люди стали больше обращать внимание на подобные вещи. Когда мы делали выставки во Львове, Киеве, приходило много переселенцев из Запорожской области. Они хотят больше узнать о своем регионе.
Когда всю жизнь живешь у себя дома, часто не осознаешь важность всего, что тебя окружает. Осознание приходит через потерю. Когда у тебя забирают, разрушают дом.
Наша выставочная деятельность за пределами Запорожья направлена на сохранение региональных идентичностей. Мы их подсвечиваем, чтобы окончательно не потерять идентичность запорожского региона. Люди выезжают, растворяются в тех громадах, которые их принимают.
Наша команда — прежде всего историки. На основе материалов, которые удается сохранить, ученые пишут статьи, делают подкасты, каталоги. Коллеги из группы «Евшан-Зилля» собирали с нами песни и записали музыкальные альбомы.
В проектах по сохранению наследия преимущественно используем семейные архивы, вещи конкретного человека, фото. Это «заходит», потому что это — настоящее, не шароварное, не выдуманное. Это про искренность.
Историю нельзя писать без источников. Все эти экспедиции, эвакуации являются фактически сбором источников, которые помогают изучать разные аспекты жизни. Можно на пальцах объяснять, как надо вышивать рушник, а можно просто его показать. Можно сколько угодно рассказывать, какими красивыми были раньше песни, и не знать, как они звучали в оригинале.
Мы уже очень много потеряли. Надо спасти, что осталось. Как показывает история, кацапы всегда уничтожали наши источники, вывозили что-то в музеи Санкт-Петербурга или Москвы.
Факты строятся на источниках. Вещи, артефакты — подтверждение того, что мы имели и имеем культуру. Что на этой земле жили украинцы и что-то по себе оставили. Русские забирают и сохраняют наши ценности в своих музеях. Их логика такая: если этого у вас сейчас нет, значит никогда и не было.
Вещи, что говорят
У нас на хранении преимущественно вещи XX века, иногда попадаются конца XIX. Есть предметы времен независимости: вышивка 90-х годов, какие-то самодельные изделия, ткани, одежда. Есть самогонный аппарат, очевидно из 90-х — красивый такой, с краном от самовара. Мы его на выставку брали.
Эти предметы — не что-то изысканное, большое с точки зрения, скажем, искусства. Они отражают простые, житейские аспекты, которые гораздо красноречивее. У нас есть, например, открытки, связанные с выборами, референдумом в 1991 году. Есть предвыборная агитация 1998 года. Все это отражает местную, региональную специфику.
Мы — про людей, про социальную антропологию, а не предметы как таковые.
Все, что удается сохранить — уникальное. Если какая-то песня, что сохранилась в одном селе — это вообще суперсчастье. Она чудом дожила до наших дней, ее исполняет старушка-бабушка. И нам удалось ее записать перед тем, как женщина умерла. Мы эту песню могли с концами потерять.
Мы получили фото махновских командиров, в частности Василия Шаровского, командующего артиллерией. Это на самом деле снимок общенационального значения, мы его как-то презентуем.
Шаровский — довольно известный человек, но раньше у нас не было его изображений. Он был членом Украинской Центральной Рады, его избрали депутатом от крестьянской союза. А потом он влился в махновщину. Еще до того он был довольно влиятельным в Гуляйполе. Потом Шаровского расстреляли. Фото сохранилось у потомков его сестры среди других семейных снимков.
Из советских времен у нас остались, например, доморощенные иконы. Они были очень популярны во времена, когда религию запрещали. Купить икону нельзя было, поэтому люди изготовляли их потайки. Кто-то фотографировал образ, потом делал репродукции на фотобумаге. Кто-то делал рамку, стекло нарезал. Другие — украшения из фольги, восковые веночки вставляли. Это была коллективная работа.
Мне нравятся такие нетипичные вещи, сделанные руками. Они говорят в данном случае о временах, когда были гонения на церковь.
Такая икона для нас, как и другие артефакты, важна не сама по себе. Мы фиксируем, кому она принадлежала, кто ее делал, какие истории с ней связаны. Очень важно, чтобы вещь не была вырвана из контекста, атмосферы, бытования. Без дополнительной информации, параллельных историй она становится менее интересной или вообще неинтересной.
Любая старая скриня, какой бы красивой она ни была, или изысканное украшение — гораздо менее ценны, если мы не знаем, кому они принадлежали. Если у нас нет фото владелицы, истории ее жизни.
Обожженные солнцем
Махновщина лично для меня не является региональным явлением. История движения соприкасается с общенациональными процессами. Это движение объединяло сотни тысяч крестьян. Нельзя сбрасывать со счетов эту огромную массу, которая в те времена «двигала» в контексте анархизма.
Мне не нравится, когда через призму государственнической концепции украинской истории начинают рассказывать, что махновцы — предатели. Тем самым мы отрекаемся от населения юга, востока Украины, которое поддержало движение, ставшее для них выразителем тех времен идеалов. Крестьянство вырывалось будущее своими руками.
Если мы говорим, что махновщина была деструктивной, антигосударственной в разрезе УНР, то надо тогда говорить, что и запорожское казачество, которое является основой нашего национального мифа, тоже является деструктивным.
Запорожская Сечь не была приверженцем центральной государственной власти, Гетманщины. Она всегда стояла в оппозиции. Из-за этого мы должны ее забыть, вычеркнуть из учебников как враждебное для украинского государства явление? Следуя такой логике, у нас останется вычесанная история из трех фактов и двух героев.
Очень важно сохранять семейные архивы, истории, чтобы люди поняли, откуда они взялись. Их предков не привезли сюда из России. Современные гуляйпольцы — это потомки местных казацких родов или переселенцев с Полтавщины, Слободщины или Киевщины.
Гуляйпольцы — это натурально люди степи. Они жили и живут далеко от большой воды, Днепра. Реки здесь, как правило, пересыхающие. Обожженные солнцем, классические степовики. Кто-то однажды сказал, что в их душе много тепла.
Я — тоже человек степи, где пространство и безграничность. Запорожье — это регион, где сливаются две бесконечности: степь и море. Поэтому здесь горизонта нет, он не заканчивается. Ты выходишь из хаты, а дальше — бесконечный простор.
Это наложило отпечаток и на местные песни. Как говорят фольклористы из «Евшан-Зилля», чтобы тебя услышали в этом безграничном пространстве, тебе надо было в него кричать. Петь очень громко, с широко открытым ртом, с очень насыщенными звуками.
Люди на Запорожье знают цену свободы. На протяжении веков они ее вырывали, защищали. Были разные эпохи. Когда-то их право жить, работать на своей земле подавляли, когда-то этот котел взрывался. Но здесь всегда были люди, которые боролись за свободу.
Украинцы в целом могут многое стерпеть, быть пассивными. А когда начинается прямой натиск на их свободу, индивидуальность, тогда они встают и говорят: «Подождите, ребята, так не может быть. Это уже перебор».
Евгений Руденко